Работать много умеют все — вопрос в том, ради чего. Целое поколение перестало ждать отдачи от труда, но не разуверилось в стране: те, кто не верит в собственные силы, чаще других называют патриотизм значимым и доверяют президенту и армии.
© Вечерняя Москва
Психолог объясняет это выученной беспомощностью, экономист — разрывом между средней и медианной зарплатой, историк — вечным вопросом о том, кем человек себя считает. «Вечерняя Москва» вместе с экспертами разобралась в проблеме.
Опрос Института социально-политических исследований (ИСПИ РАН) вскрыл неожиданную тенденцию: почти четверо из десяти молодых россиян, если точно — 38,2 процента, соглашаются с утверждением «сколько ни работай, материального благополучия себе не обеспечишь». Среди этих «трудовых пессимистов» большинство — женщины: 60,9 процента. При этом те же люди чаще молодежи в целом называют патриотизм и гражданственность значимыми для суверенитета страны — 52,3 процента против 49 процентов. И они же больше доверяют президенту и армии.
Из этих цифр складывается портрет молодого человека, у которого вера в государство есть, а веры в собственный труд нет. Он патриот и доверяет президенту и армии, но не верит, что его усилия на работе изменят его жизнь. Отсюда и парадокс поколения — готов защищать родину, но не готов ее строить. Ответственность за благополучие он при этом передает государству, потому что если от него самого ничего не зависит, то пусть решает кто-то другой. А вот вопрос о том, кто через 20 лет будет создавать добавленную стоимость и платить налоги, пока остается открытым.
Выученная беспомощность
За каждым процентом здесь — живой человек, который каждый день ходит на работу и каждый вечер задает себе один и тот же вопрос: а зачем? О том, как в одном поколении уживаются неверие в собственный труд и высокая национальная идентичность и почему именно женщины стали главными носителями этого синдрома, «Вечерней Москве» рассказала психолог, психоаналитик Ольга Лобасева.
Чтобы понять этот феномен, нужно заглянуть в структуру бессознательного, — рассказывает эксперт. — Французский психоаналитик Жак Лакан ввел понятие «Имя Отца» — это не реальный родитель, а символическая функция Закона, порядка и авторитета. Именно Имя Отца помогает ребенку выйти из симбиоза с матерью, принять правила игры и поверить, что его действия имеют последствия. Но что происходит, если реального отца нет — если он ушел, пьет, не участвует в жизни семьи или его забрала война? Символический закон не интериоризируется (попросту говоря, не усваивается как собственный — правила остаются чужими, навязанными снаружи. — «ВМ»), человек не получает внутреннего разрешения на успех и не учится выстраивать границы.
По ее словам, в России проблема отсутствия отца стоит особенно остро.
Высокий уровень разводов, неполные семьи, — констатирует Ольга Лобасева. — А если добавить к этому демографический провал из-за всех войн, «бандитские разборки» 90-х, в которых гибли самые яркие представители пола, повышенную мужскую смертность, то картина становится еще более драматичной. Мужчин физически и социально становится меньше, и женщина оказывается в роли матриарха поневоле: она тянет семью, детей, быт и работу.
Отвечая на вопрос, почему 60,9 процента «трудовых пессимистов» — девушки, психолог затрагивает понятие выученной беспомощности (состояния, когда человек после многократных неудач перестает верить, что его усилия вообще могут что-то изменить, и заранее отказывается от попыток).
Это состояние возникает, когда человек годами сталкивается с ситуацией, в которой его усилия не приводят к результату, — поясняет она. — Ты пытаешься, стараешься, а в ответ — тишина или отказ. С точки зрения женщины, это отнюдь не искажение, а рациональный вывод из реального опыта. Во-первых, разрыв в оплате труда: женщина выполняет ту же работу, но получает меньше. Во-вторых, двойная нагрузка: после официального рабочего дня начинается «вторая смена» — дом, дети, уход за пожилыми родителями. Не менее важную роль в этом играют карьерные барьеры и «стеклянный потолок». Когда женщина видит, что даже при колоссальных усилиях упирается в бетонную стену системы, ее психика защищается — она перестает верить в связь «труд равно благополучие». Это не лень. Это может быть травма.
Имя отца
Ольга Лобасева указывает на деталь, которая объясняет главный парадокс опроса.
Возникает вопрос: почему же тогда эти люди так высоко ценят патриотизм и гражданственность? Здесь работает механизм психологической компенсации. Если я не чувствую личной субъектности, мне нужна общность, где я чувствую себя частью чего-то великого и сильного. Государство и страна становятся тем самым символическим Отцом, которого не было в реальности. Срабатывает защитный механизм: я не одна, вместе — мы сила. В защите психики нет ничего плохого, для нее это способ выжить. За неимением реального отца, по словам психолога, возникает эрзац-отец — заменитель. Им может стать любая значимая фигура: тренер по футболу, учитель, президент страны, а патриотизм — как часть коллективной идентичности, которая закрывает дыру в личной самореализации. Созидательный труд не попадает в список ценностей, потому что требует веры в будущее и, главное, в собственные силы, а их нет, — разъясняет специалист. — А служение «великой идее» устроено иначе: оно не требует ежедневного результата, зато дает человеку ощущение причастности к чему-то большому и чувство защищенности.
Последствия подобной тенденции психолог оценивает настороженно.
Вопрос о том, пронесет ли это поколение неверие в труд через жизнь, стоит особенно остро, — комментирует она. — Если молодой человек или девушка не верят, что завтра будет лучше, чем сегодня, горизонт планирования сужается до одного дня. Зачем брать ипотеку, если не выплатишь? Зачем рожать детей, если не сможешь их обеспечить? Зачем строить карьеру, если система не позволит Через 10–20 лет это грозит ростом патерналистских настроений: общество будет ждать, что государство «придет и все исправит», и откажется брать на себя ответственность за свою судьбу. И снова мы возвращаемся к фигуре отца — его место займет государство, — прогнозирует психолог.
В контексте решения Ольга Лобасева предлагает взглянуть на проблему не как на моральный изъян поколения, а как на зеркало реальности.
За этим пессимизмом скрывается огромная усталость. Женщины-матриархи, которые все тянут на себе, просто перестали верить в обещания. И пока не изменятся институты и не вернется ощущение безопасности, в том числе через возвращение фигуры отца в семью, процент разочарованных будет только расти. Психика — это зеркало реальности. И если реальность говорит: «Ты не сможешь», психика отвечает: «Я согласна». Пора это услышать.
Это интересно
В России «трудовые пессимисты» не верят, что труд даст благополучие, но при этом доверяют государству. В Британии — та же эрозия веры в труд, но без патриотической компенсации: молодежь просто констатирует, что система не работает в их пользу. Так, исследование Harris Poll (2026) показало: 76 процентов британцев в возрасте 18–34 лет уверены, что упорный труд приносит меньше отдачи, чем приносил их родителям. При этом 34 процента и вовсе не верят, что труд способствует финансовому успеху. Что еще интереснее — они называют главные причины своих финансовых перспектив: глобальная экономика (77), семейное происхождение и богатство (76), британская экономика (75), рынок жилья (72). То есть молодые люди видят свое будущее не в собственных усилиях, а во внешних обстоятельствах, которые они не контролируют.
На бумаге одно, на деле…
Средняя зарплата в России в 2025 году превысила 100 тысяч рублей, реальные доходы выросли, бедность обновила исторический минимум. Но за этими агрегатами скрывается картина, которая объясняет и пессимизм, и кадровый голод одновременно. О том, что стоит за статистикой последних лет, «Вечерней Москве» рассказала финансовый аналитик Марина Анастасиади.
Цифры действительно выглядят оптимистично, но не отражают реальность каждого гражданина, — рассказывает эксперт. — По данным Росстата, средняя начисленная зарплата в 2025 году составила 100 360 рублей, номинально она выросла на 13,5 процента, а реальная — на 4,4 процента. Реальные располагаемые доходы населения за 2025 год прибавили 7,4 процента. Уровень бедности опустился до 6,7 процента — исторический минимум с 1992 года. Но есть нюансы, которые вносят изменения в радужную картину. Проблема в том, что средняя зарплата — это средняя температура по больнице, — поясняет она. — Она складывается из всех доходов сразу, включая самые высокие, и потому рисует картину лучше, чем у большинства. Нагляднее медианная зарплата — та, что делит всех работающих ровно. В апреле 2025 года средняя была 99,4 тысячи рублей, а медианная — 73,4 тысячи. То есть половина людей получает больше этой суммы, половина — меньше, и для многих реальный доход заметно скромнее среднего по стране. Доходы при этом растут у всех, но у более обеспеченных групп — быстрее, поэтому разрыв между цифрой в отчете и собственной зарплатой человек ощущает особенно остро.
По ее словам, именно этот разрыв между агрегатами и реальным опытом формирует то, что социологи называют трудовым пессимизмом.
Молодой человек смотрит не на среднюю зарплату по стране, а на свою, — констатирует аналитик. — Он видит, что даже при росте номинальных доходов его покупательная способность меняется медленно, а цены на жилье, аренду и базовые товары растут быстрее. И делает вывод: сколько ни работай, до благополучия не дотянешь. Это не упадочничество, а рациональная оценка того, как макроэкономические успехи доходят — или не доходят — до конкретного человека.
Но разрыв между средней и медианной зарплатой — не приговор, а сигнал, считает эксперт. Медианные зарплаты медленно растут, бизнес вкладывается в людей и производительность, и чем быстрее доходы догоняют цены, тем чаще человек будет видеть отдачу от труда!
Двойной капкан бизнеса
Отдельно эксперт останавливается на бизнесе.
На российском рынке труда сейчас наблюдается высокий спрос на специалистов, нехватка которых составляет около трех-четырех миллионов человек. При этом показатели безработицы находятся на рекордно низком уровне — 2,2 процента. В 2025 году 93 процента работодателей столкнулись с дефицитом квалификации у соискателей. Самые дефицитные из них — врач, повар и дворник, — рассказывает экономист. — И по прогнозам, поиск сотрудников будет оставаться непростой задачей вплоть до 2028 года. Это связано с ограниченным притоком новых кадров, а также с тем, что активное внедрение автоматизации и повышение производительности требуют времени и финансовых ресурсов в условиях текущей ключевой ставки. Сейчас компаниям приходится непросто, — подчеркивает она. — С одной стороны, не хватает рабочих рук. С другой — командам сейчас особенно нужны поддержка и уверенность в том, что их старания не останутся незамеченными. Нехватка кадров — это полбеды. Проблема — если у оставшихся опускаются руки.
В контексте решения Марина Анастасиади предлагает смотреть не на отдельные цифры, а на их связку.
Позитив здесь все-таки есть, и он не в утешительных словах, а в том, что экономика уже начала реагировать, — говорит она. — Дефицит кадров заставляет бизнес вкладываться в удержание сотрудников, обучение, производительность. Растет спрос на специалистов по автоматизации и ИИ — компании, которые делают ставку на эффективность, набирают таких людей активнее. Медианные зарплаты хоть и медленно, но растут. И главное: сам факт того, что об этом начали говорить вслух — и социологи, и психологи, и экономисты, — это первый шаг к тому, чтобы разрыв между «страна растет» и «я не чувствую» начал сокращаться. Не через обещания, а через понятные механизмы: предсказуемые правила, работающие социальные лифты и отдачу от труда, которую человек видит в собственной жизни.
Что можно сказать в заключение? Очевидно, что феномен «трудовых пессимистов» — не про лень и не про нежелание работать. Он про разрыв между средней зарплатой по стране и своей, между ростом экономики и собственным ощущением завтрашнего дня. Усталость, неверие в отдачу и кадровый голод — звенья единой цепи, и одно без другого не вылечить. Но надежда есть — когда о проблеме говорят вслух сразу с нескольких сторон, у нее есть шанс не остаться диагнозом, а стать поводом для решения. Психика — зеркало реальности, и чтобы в нем отразилось что-то другое, менять придется саму реальность.
ПРЯМАЯ РЕЧЬ
Юлия Шувалова, эксперт общества «Знание», историк:
— Меня эта статистика не удивляет. Молодой человек, глядя на цены, ипотеку и кредиты, довольно быстро понимает: на одной зарплате достойный уровень жизни не обеспечить. Он видит, что, выйдя на полную ставку, будет отдавать работе большую часть жизни, а деньги уйдут на кредиты — и света белого он так и не увидит. Отсюда и желание работать не много, а умно. На мой взгляд, это не лень, а трезвый расчет. Другое дело, что за этим часто стоит финансовая романтичность: выпускник без опыта хочет сразу 150–200 тысяч, не задумываясь, как этой суммой распоряжаться и что за ней стоит.
Настораживает меня другое — то, что любую профессию люди оценивают только по сиюминутной выгоде: сколько я получу сразу после вуза. Так мы сами обесцениваем труд. Если человек ходит на работу только за зарплатой, отношение к делу будет небрежным. Если это призвание, есть шанс, что и зарплата вырастет, и коллектив будет по душе. Учителя и врачи — самый яркий пример того, что в профессии важно служение, а не только деньги.
История это подтверждает: отношение к труду всегда зависело от того, кем человек себя считает — вечным подданным или свободным созданием Божьим, которое старается улучшить свое положение. После девяностых все бросились в юристы и экономисты, теперь государство делает ставку на инженеров — и снова кризис профессий. А труд, направленный на материальное благополучие, должен быть разумным: у нас не принято трудиться просто для того, чтобы трудиться.
Более того, когда «трудовые пессимисты» называют патриотизм значимым для суверенитета, меня это не удивляет: сильное государство поддерживает своих граждан, и на него можно рассчитывать. Но вот прятаться за спину государства — как-то несолидно. Опираться стоит на себя.
